в камерах
в отрочестве была у меня мечта,
быстро исчезла, горе прошлось когда по ее лицу.
я хотел дом, я хотел женщину подле себя с холста,
гляньте-ко, как бы пошло это подлецу.
ровно когда я разбил ее об утес,
ровно тогда, как по стенам потек мамин борщ,
именно в этот момент свое существо обнес
непробиваемой тяжестью оголенных рощ.
каждое мое дерево уж давно мертво,
каждая ветка ломка да и хрупок ствол,
каждый священник бога хоронит не заживо,
а потому, что уверен--ему в котел,
которого не существует, и не попасть.
он--высшая власть.
рясы поправим подол,
подметем ритуальный пол.
когда меня теперь спрашиваю, что люблю,
я вечно теряю где-то внутри ответ,
даже когда официальная версия существует.
что я терплю--перечислю, люблю что--нет,
ибо такого возможно не видел свет,
с тех пор, как я перестал даже сам с собою вести совет,
у кого ночую.
а хожу и радуюсь я одним,
не кичусь, но плакать перестаю,
новых миров не крою конечно,
но и старые не вспарываю вроде ножом седым
на благоприятном фоне.
завяжите уши сейчас посторонним,
если и есть он, то говорю не с ним.
я имею одно лишь желанье только,
можно сказать мечту.
я хочу, чтоб меня любили долго,
не выпроваживая в пустоту.
я хочу, чтоб меня любили звонко,
слог в устах своих мой чеканя четко.
я хочу уметь танцевать чечетку
на заборах с пиками и кую
сам черту между жизнью и смертью свою.
просто жду, что подобно копейному острию,
в мир войдет мой приз за тоску мою
и оставит мрак хоть минут на пару
другому кому-то в качестве подношения.
многие хотят, я ведь точно знаю.
может потому, что давно уже
потихонечку умираю,
не светясь в камерах слежения.